Текстовая версия юмористического рассказа Долина

Автомобиль, усиленно чадя фиолетовым дымом, круто забрал в гору и стал подыматься по спиральной дороге все выше и выше.

Позади, насколько хватало глаз, как стадо слонов, нагнувших головы, стояли горы. Они покоились на фоне закатного неба с географической четкостью и неподвижностью.

Писатель Полуотбояринов протер запылившиеся очки и сказал:

- Сейчас кончится последний подъем, и мы увидим всю республику как на ладони. Мы увидим долину, но какую долину - полную винограда и горных ручьев. Дикая красота!.. Эх, Коля, Коля!..

Писатель пошевелил пальцами и чмокнул языком.

- Во-первых, вино! Но какое! Не то, что у нас в Москве. Дивное, натуральное вино, чистое, как слеза, и прозрачное, как янтарь!.. А как его подают, Коля! Подача какая! Не то, что у нас в Москве. Подают его с сыром и зеленью для возбуждения жажды. Понимаешь, Коля? Дикая красота! Местные обычаи! Нетронутая целина! Республика, братец, хоть и маленькая, но какая! Сидишь ты, Коля, попиваешь вино, а в кабачке - дым коромыслом! Играют на разных инструментах и танцуют!..

Тихий, кроткий Коля восторженно охнул.

- Да-с, милый ты мой Коля. Мы проведем в этой микроскопической стране три дня. Но какие!

Писатель Полуотбояринов приник к Колиному плечу и зашептал:

- Девочки, Коля. Но какие! Поэма! Тысяча и одна ночь! Узорные шальвары и все на свете!

Коля издал сладострастный смешок.

- И возблагодаришь ты, Коля, старичка Полуотбояринова за его тонкое знание местных обычаев.

Автомобиль преодолел гору и покатил некоторое время по ровному шоссе. Потом медленно, с осторожностью лошади, начали спускаться. Глазам путников открылась долина. Сумерки покрывали ее. Под ними смутно угадывались густые сады. Из глубины долины заманчиво выглядывали первые городские огоньки.

- "Есть у нас легенды, сказки!" - пропел Полуотбояринов противным голосом.

Подъезжали к городу уже в полной тьме. Городские огни сверкали все сильней и сильней. Тьма еще больше подчеркивала их яркость.

- Никак электричество,- задумчиво сказал Полуотбояринов, - с каких же это пор?

Автомобиль миновал большие дома с высокими трубами и вынесся на широкую, усаженную кипарисами, главную улицу. Вдоль тротуаров в аккуратных деревянных желобах хлюпали оросительные каналы.

- Позвольте, - прошептал Полуотбояринов, - не помню я что-то этой улицы. И каналов никаких не было. И труб никаких не было.

У нового, единственного в городе, здания гостиницы толпился народ. Над входом были протянуты плакаты: "Добро пожаловать!" и "Привет тов. Полуотбояринову от местных литераторов".

От толпы отделился худенький человечек в сапогах и в огромной кепке. Он подошел к автомобилю и, волнуясь, сказал на ломанном русском языке приветственную речь.

После этого путников ввели в приготовленную для них комнату и пожелали спокойной ночи.

- Ну-с, Коля, - сказал Полуотбояринов, с наслаждением улыбаясь, - отдохнем с дороги, а завтра я покажу тебе город. Тысяча и одна ночь! Вино! Девочки! Дикая красота. Поживем денька три в собственное удовольствие!

Ранним утром путешественников разбудил вежливый стук в дверь. Вошел давешний человечек в кепке.

- Можно ехать, товарищ Полуотбояринов, - сказал он, ласково улыбаясь, - все утро бегал. Достал новую наркомовскую бричку.

- К-куда ехать? - пробормотал Полуотбояринов, жмурясь от бьющего в окна яркого тропического солнца.

- Как куда? - удивленно молвил человечек в кепке. - Строительство смотреть. А куда же еще! У меня и расписание есть.

Он вынул листок бумаги и прочел.

- В восемь утра - гидростанция, в десять - новая общественная столовая (там можно позавтракать), в двенадцать - тропический институт, в два - оросительные работы, а потом обед, в четыре - новый университет, в шесть - музей, в восемь товарищеская беседа в литературной группе "Под сенью кипариса", в десять - концерт организовавшейся позавчера филармонии в новом театре. Потом спать. Завтра бричку обещал дать наркомзем. С утра...

- Погодите, - крикнул Полуотбояринов, натягивая кальсоны. - А это самое, то есть я... хотел спросить... ну да... а как же б-больница? Больница у вас есть?

- есть новая больница, - жалобно сказал человечек в кепке, - но ее, товарищ Полуотбояринов, придется смотреть завтра. В расписании написано "завтра".

- Ну, что-ж, - заметил Полуотбояринов со вздохом, - раз так, тогда, конечно. Едем, Коля!

Человек в кепке оказался чудесным малым.

Он расширял и без того огромные восторженные глаза, которые, бог знает, как умещались на его маленьком коричневом лице, и болтал без умолку. Это был настоящий энтузиаст. Он любил свою маленькую страну какой-то страстной, трогательной любовью. Когда проезжали мимо шумного, кишащего людьми и пестрого, как турецкий халат, базарчика, он сказал с отвращением:

- Этой грязи скоро не будет. Вся эта часть города будет срыта до основания. Здесь пройдет прямой, как стрела, проспект.

Потом он показал большую голую площадь, на середине которой торчал окруженный деревянными перильцами, нелепый камень.

- А здесь будет памятник. Кому памятник - еще не решено. Но будет!

- Скажите, - спросил Полуотбояринов, рассеяно поглядывая по сторонам, - а... как у вас насчет кабачков?... Знаете, таких, в местном стиле... С музыкой...

Продолжение юмористического рассказа

Ялтинцы - народ тихий и пугливый. Тихим сделал его мягкий и ласковый крымский климат, а пугливым — землетрясение. Оно еще памятно в умах ялтинцев. Страшные слова — «9 баллов», «толчок», «оседание» и «трещина» до сих пор звучат в ушах.

По ночам, ворочаясь под одеялами, ялтинцы по привычке прислушиваются к отдаленным шумам.

Однажды солнечным зимним утром ялтинские улицы покрылись довольно внушительными афишами:

Цитатами называются чужие мысли и слова, которые автор приводит в тексте своего сочинения — в подтверждение своей мысли, либо для увеличения размера своего труда, а следовательно и гонорара. Цитаты обычно легко опознавать по укрепленным на их концах кавычкам. Бывают, однако, цитаты и без кавычек.

Они называются плагиатом или, по-русски, грабежом средь бела дня.
Первым в истории человеком, прибегнувшим к цитатам, был знаменитый царь Крез. Когда столь же знаменитый царь Кир начал поджаривать на костре взятого в плен Креза, тот воскликнул:

— О, Солон, Солон, Солон!

Четвертое правило французской борьбы гласит:

«Во время схватки, противники не имеют права разговаривать один с другим, а также обращаться к публике. Со всеми замечаниями борцы должны, предварительно заявив о перерыве схватки поднятием руки вверх, обращаться к судьям».
Правило это для объяснений в любви вовсе не пригодно. Самый термин «схватка» я нахожу неуместным.
Напротив, во время объяснения рекомендуется говорить как можно больше, в зависимости от темперамента своего и противной стороны.

С тех пор, как жилец Андрей Иванович начал худеть, в квартире установилось бодрое оптимистическое настроение.
— Теперь недолго протянет! — решила домашняя хозяйка Обуялова. — Освободит площадь.
Жизнь Обуяловой стала сложной и интересной. Слежка за худеющим Андреем Ивановичем превратилась для домохозяйки в захватывающий спорт.
— Опять ничего не ел, — шептала Обуялова утром на кухне, — теперь, я думаю, он и недели не протянет.
Днем она заходила к жильцу и участливо опрашивала:
— Чего это вы, Андрей Иваныч, так мало едите? Почти весь обед целиком обратно уносят.
— Аппетита нет, — глухо ответ чал жилец, — голова болит.

Рассказ Пачкуна.

- Что? Поздно вернулся? - спросил Иван Павлович швейцара.
- Помилуйте-с! Как же поздно... у нас только жить начинают, - ответил швейцар, широко отворяя дверь перед Иваном Павловичем и пропуская его в гостиницу.
- Однако, 12 часов, - заметил Иван Павлович, поднимаясь по лестнице, - первый в начале...
- В самый раз.
Иван Павлович отлично знал, что надо подняться еще этажом выше и еще, затем уже от поворота третья дверь налево ведет в его номер, как раз за круглой печкой.

Милостивый государь.
Господин редактор!

(Повесть)

Угревич всегда поражал меня своим успехом у женщин. Это был лихой сердцеед, из тех, которые специально рождаются на земле, чтобы разбивать семейное счастье и топтать каблуками своих американских ботинок женские души. Угревич топтал души необычайно усердно, толково, со знанием дела. я завидовал ему. Это была жалкая зависть слабой посредственности к искрометному таланту.
Каждое утро Угревич, лениво потягиваясь, небрежно рассказывал мне:

Рази Иван Пузырьков каммунист? Одно название, игра слов. Рази каммунисты такие бывают? Каммунист человек международный, руристый, по текущему моменту в Европу должон ехать. Но опять-таки каммунист не должон и нос задирать и осмысливать себя, будто и он есть самый воздушный флот, а потому земные людишки его не касаемы.
Вот оно как! Действительно! Меня, Сидора Бобыря, знает всякий. Человек я, хотя и беспартейный, а рабочий класс поддерживаю и понимаю. Ну, конечно, и себя не забываю: потому человек я без партии и мне как бы дозволено.

Фельетон Арк. Бухова

В детстве он являлся ко мне чуть ли не ежедневно, после двенадцати ночи, когда я засыпал с зажатым в руке романом из жизни индейцев. Было у него медно-красное лицо, громкий голос, а в смолисто-черных волосах торчали перья, очень похожие на те, какие валялись на окне у модистки, жившей под нашей квартирой.