Текстовая версия:

Преступник был задержан с поличным в шесть часов вечера 28 октября 1928 года близ дачной платформы Лосиноостровской. Пользуясь темнотой, он пытался было скрыться, и бежал по дороге к поселку, но был настигнут властями на опушке леса, и настолько растерялся, видимо, что не успел и не пытался даже скрыть орудие мрачного преступления: отобранный топор выдавал его с головой и делал невозможным запирательство.
Он отдал топор, поник, и, дыша тяжело, отирая пот с побледневшего лица и держась обеими руками за колотившееся бешено сердце, угрюмо сказал:
- Что ж, все равно он хворый был, не живой.
- Ладно, знаем!
Представитель власти сурово оглядел его, предостерегающе и зловеще щелкнул затвором винтовки, подтолкнул его вперед и строго сказал:
- Веди домой. Да без баловства, смотри! А то знаешь…
По дороге он вызвал понятых. Понятые мужики шли, укоризненно покачивая головами и томительно молчали.
Во дворе, в деревне шествие встретила жена преступника, женщина с испуганным и взволнованным лицом. Безнадежным взглядом окинув мужа и понятых, она сказала, укоризненно махнув рукой:
- Эх, говорила ведь, предупреждала!..
Представитель власти и понятые еще раз осмотрели орудие преступления и произвели тщательный обыск в усадьбе. Топор был остро отточен, и ни зазубрин, и никаких знаков или пятен не оказалось на блестящем его лезвии; видимо преступник успел уничтожить эти второстепенные следы злодеяния и, растерявшись, как это часто бывает, не сообразил в то же время скрыть самый топор, сразу передав этим главную улику и основную нить следствия в руки правосудия.
Впрочем, отпирательство все равно было бы невозможно, ибо в результате обыска, на задворках, в амбаре была обнаружена брошенная в угу, на мерзлой земле, еще одна жертва этого человека с сердцем, напоминавшим камень, обросший мхом; она была того же роста и внешности, что и та, с которой злодей задержан был только что в перелеске у станции.
Видимо, это был закоренелый и опасный рецидивист, душе и сознанию которого были чужды какие бы то ни было нравственные начала и угрызения совести.
Представитель власти, в двух словах расспросив преступника об обстановке и целях злодеяния, стал составлять протокол обыска. Преступник, окруженный понятыми, насупясь сидел на лавке в углу; его лицо выражало скорее раздражение, нежели раскаянье.
Жена, подперев щеку рукою, скорбно смотрела на него с порога. Какая тяжелая дума морщила её лоб, какой тоской охвачено было её сердце? О, женская доля!
Представитель закона кончил писать, обвел всех глазами и, вздохнув, сказал:
- Доронин Николай. Вы будете привлечены по 1 части 85 статьи. Распишитесь, свидетели!
Свидетели и понятые, спеша освободиться от тяжелой повинности, торопливо ставили закорючки и кресты на протоколе…
Дело пошло по инстанциям, начало сложный и тернистый канцелярский путь.
К протоколу обыска был приложен акт об обстановке, месте и времени происшествия, и первые материалы дознания и опроса преступника.
К актам и дознанию присоединилась справка о материальном ущербе, связанном со злодейством.
К справке пришлось дать сложную юридическую мотивировку проступка, основанную на трех статьях закона сразу.
Застукали ремингтоны, заработали писцы, засуетились деловоды – и машина, бойко взяв с места, пошла стремительно полным ходом…
Один за другим текли дни. Вскоре обширное дело, невообразимо обросшее по дороге листами, перешло на заключение в 38 отделение милиции в Москву.
Начальник отделения, смущенный тяжкой обстановкой преступления, не решался, однако, принять самостоятельное решение и перевел всю переписку в районный сокольнический совет.
О дальнейшем её движении и о судьбе преступника Доронина пока ничего не известно.
Жертвами его мрачного злодеяния были… два сухостойных, погибших на заре первой весны, голых, иссохших, негодных даже на оглобли, дубка. Он подобрал их на просеке.
Они были похожи друг на друга, как близнецы, и по строжайшей казенной, приведенной в актах расценке, общая стоимость их была определена в … семнадцать копеек.

А.Зорич

Продолжение

Не находя нужным облекать таинственностью историю Колоколамска, доводим до сведения наших читателей, что:

а) Колоколамск, действительно, существует;
б) ничего общего с Волоколамском не имеет, и
в) находится он как раз между РСФСР и УССР, так что не нанесен на географические карты ни одной из этих дружественных и союзных республик.

В этом целиком приходится винить наших географов.

Что же касается газетных работников, очеркистов и описателей уездной жизни, то даже, стремясь в Колоколамск, они по странной иронии судьбы попадали в Ялту или Кисловодск, каковые города описывали с усердием, достойным лучшего применения.

Вот опять приходится извиняться за бедность сюжета. Сюжет, действительно, опять выходит мало актуальный. И слабо отвечает на вопросы дня. Даже ликвидацию неграмотности не можно сюда подвести.

План у детишек был трогателен и прост: в день получки идти стройной колонной к заводским воротам и там, со знаменами и антиалкогольными лозунгами, дожидаться отцов

с тем, чтобы организованно убедить их не пропивать очередной получки.

Детишек было четверо: Гаврик, Филька, Шурка и совсем крошечная Соня.

Самый старшин из них — пионер Гаврик — был главной заводиловкой вышеупомянутого антиалкогольного треста.

Он и программу демонстрации вырабатывал. Он и средства на приобретение лозунгов и знамен выискивал. Средств, впрочем, было не особенно много.

Два рубля сорок копеек, и были они добыты путем напряженнейших финансовых комбинаций, имевших частью банковский, частью торговый и частью несколько уголовный характер.

(Рассказ о том, как еврейка-вдова, по имени Гитель, торгующая чаем Высоцкого вразнос, после трехлетней тяжелой работы в третьей Думе, освободила своего сына от военной службы, отдала под суд весь состав Воинского Присутствия и за свои подвиги получила кличку Гитель Пуришкевич).

(Рассказано в один прием самой Гитель).

- Смотрите, сколько их собралось сюда – словно на диковинку какую-то глазеть пришли! Проваливайте, откуда явились: здесь нет никаких представлений!

Давно уже Колоколамск не видел гробовщика Васисуалия Лоханкина в таком сильном возбуждении. Когда он проходил по Малой Бывшей улице, он даже пошатывался, хотя два последних дня вовсе не пил. Он заходил во все дома по очереди и сообщал согражданам последнюю новость:
— Конец света. Потоп. Разверзлись хляби небесные. В губернском городе семь дней и семь ночей дождь хлещет. Уже два ответственных работника утонуло. Светопреставление начинается. Довели большевики до ручки. Поглядите-ка!
И Лоханкин дрожащей рукой показывал на небо. К городу со всех сторон подступали фиолетовые тучи. Горизонт грохотал и выбрасывал короткие злые молнии.

Стенограмма речи, произнесенной товарищем Миусовым на открытии красного уголка жилищного товарищества

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Слово имеет товарищ Миусов.
МИУСОВ. (откидывая с мраморного лба каштановые волосы). Товарищи! Предыдущие ораторы в своих речах касались главным образом культуры материальной. А мне 6ы хотелось поговорить о культуре, так сказать, духовной. О той, так сказать, бытовой атмосфере, в которой приходится жить всем нам вместе, дорогие товарищи. Вот, например, все кричат — новый быт, новый быт, — а где этот самый новый быт, позвольте спросить?..

Можно сказать, всю свою жизнь я ругал знахарей и всяких таких лекарских помощников.
А сейчас горой заступаюсь.
Уж очень святое наглядное дело произошло.
Главное, все медики отказались лечить эту девчонку. Руками разводили. Дескать, черт ее, знает, чего тут такое. Дескать, медицина в этом теряется.
А тут простой человек, без среднего образования, может, в душе сукин сын и жулик, поглядел своими бельмами на девчонку, подумал как и чего, и, пожалуйста — имеете заместо тяжелого недомогания здоровую личность.
А этот случай был с девчонкой.