Жаворонков лежал на кровати и считал на потолке мух, а Пузырев ходил из угла в угол и думал. Ходил он долго, морщил лоб, скреб подбородок, чесал за ухом, подтягивал на ходу брюки, — словом, по всему было видно, что человеку приходится очень туго.
— 31... 32... 47... — сосчитал Жаворонков, — ну, ты скоро?
— Подожди еще минутку... Одну только минутку... Итак твое задание такое: я должен сказать фразу максимум в сорок слов и, предполагая, что вижу перед собою крестьянскую ауди¬торию не употребить ни одного иностранного слова, так?
— Ну да, да, да... 48... 61... 74... Эх ты, тоже! Агитатор!
— Подожди! Умоляю, подожди! Кажется, вышло, ну-ка! Слушай!
Пузырев принял митинговую позу, ту самую позу, которую он в своей практике принимал уже миллион раз и начал: — Дорогие товарищи!
- Пока хорошо, — отозвался Жаворонков, поворачиваясь лицом к оратору, — жарь дальше.
— Хочешь, я буду говорить о Мопре? Хорошо?
- Ладно.
— Дорогие товарищи! Хищнические аппетиты международной
буржуазии...
— Стоп!
— Ну, ну, ну! Я хорошо начал.
— Двух иностранок влепил.
Ах, какой ты! Это же понятные слова. И "аппетит" и "буржуазия". В любой деревне желают приятного аппетита и знают, что за штука баржавуи.
— Голубь мой, не виляй хвостом, — смиренно сказал Жаворонков, — произнеси крестьянам речь без иностранных слов.
— Ни одного? — ужаснулся Пузырев.
— Пузырек, да что же ты?
— Ну, ладно, ладно. Погодь. Вот что, я буду говорить об избах-читальнях, здесь можно обойтись без иностранщины.
Ну, слушай!
- "Дорогие товарищи!"
— Пока хорошо.
— Дальше будет еще лучше,
- "Культура и...
— Стой, стой!
— Ты просто придираешься. Это уж та¬кое понятное слово...
— Пузырев, мы чем занимаемся? Тебе пади работать в дерене, ты хороший работник, но ты умеешь говорить только перед городской аудиторией. Ты хочешь научиться говорить языком деревни. Так ты же учись, учись без компромиссов! Что ты будешь говорить в деревне это другое дело, но сейчас на уроках будь педантом и раз сказано "ни одного", так ни одного.
— А сам сколько сейчас нанизал! Эх, ты! Ну, ладно. Слушай уж, но только пожайста, как я скажу "дорогие товарищи", не перебивай меня. Это ломает мысль.
— Лално. Молчу.
— Итак, об избах-читальнях: Дорогие товарищи!..
— Что же стал? Верно!
— Верно-то верно, но какое слово я скажу вместо "газеты и журнала"? Подожди! Придумал! Газетина и ежемесячник!
— Дурак.
— Сам вижу, что шероховато. Вот, брат, комиссия! Знаешь что, штрафуй меня за каждое слово на копейку в пользу детей.
— Пролетишь в трубу. Я уж буду штрафовать по копейке за пять слов.
— Ну, начнем. Дорогие товарищи! Всем нам известно, что инертность не приводит к добру. Иногда определенный - саботаж более простителен, чём мелкобуржуазная идеология несознательного элемента...
— Голубчик, прибавь еще словечко, чтобы я мог оштрафовать тебя на копейку. •
— Неужто влепил четыре слова?
— Увы!
— Изволь. Трннсцедецентнентнент... тьфу! Но, всё-таки, брат! Дело очень скверно... Я не могу говорить простым языком... Тсс! Тсс
- Что?
- Тссссс! Иди сюда ципочках! Под окном крестьяне разговаривают!
- И о политике!
- Понимаешь! Об избе-читальне и о мопре!
— Ах, чтоб тебе пусто было! Ну-ка, слушай, слушай! Они слушали очень долго и слезли с окна только тогда,
когда стоявшие под окном крестьяне пошли дальше.
— Поразительно, - воскликнул Пузырев, — ни одного словечка!
— Дддда! Одни простые слова.
— И как, брат, понятно.
— Знаешь что? Бери шапку! Ай-да за ними!
— Что?
— Ну, попросим, расскажем, небось согласятся прочитать нам лекцию.
Они выбежали на улицу и сразу догнали крестьян. Те выслушали просьбу и, маленечко подумав, согласились.
— Одну только лекцию, — попросил Пузырев.
— Этта мы могём, — скавал один из крестьян, которого все величали Ван Митричем, — это мы с радостью.
Он оставил свою кампанию и пошел за Пузыревым и Жаворонковым в их квартиру.
Там он принял позу и начал свою речь.
— Дорогие товарищи!..
— Видишь. — шепнул Пузырев, - надо говорить "товарищи!"
— Запомним!
— Дорогие товарищи! Так что Мопр. Алемент кондиферентный! Надо оный по плану рассматривать, абстрактно чтоб!
— Что вы говорите! — в ужасе перебил его Пузырев, — какие вы слова употребляете?
— Рюцкие.
— Какие к собакам рюцкие! Вы так скажите, как вы под окном объясняли мужичкам. Ведь вы там ни одного непонятного слова не употребили. Чего же вы сейчас споткнулись.
— Так то-ж, - удивился Ван Митрич, — разговор был, а вы меня речь просите произнесть.
— Ну, мы вас и просим, — произнесите речь так, как вы говорили в разговоре.
— Смеешься? — закрутив головой ответил Ван Митрич, —
как же это можно! Мы брат сам-с-усам... Сколько речей слышали, везде обязательно и элементы и абстрактно. Без этого, брат, нельзя, какая же без этого речь... Начнешь говорить, а тебя все поймут? Но, это не гоже. Это не речь...
— Вот что мы наделали, — в ужасе воскликнул Пузырев.
— Исправим, — мягко успокоил его Жаворонков, — садитесь Ван Митрич, забудьте вы про митинг и расскажите нам, на что нам нужны избы- читальни?
— С нашим удовольствием! Они значится не нужны только дураку. Ежели ты темнота и в темноте помереть хочешь, — не надо, подопри избу-читальню оглоблей и вся недолга, все равно тебе от ее польза как от козла молока, но ежели...
Долго лилось повествование Ван Митрича... Как во сне слу¬шали его Пузырев и Жаворонков и упивались музыкой и гармонией простых и понятных слов...

Евграф Дольский

Вернуться к оглавлению этого номера журнала