Партия, работающая в три смены

Рис. Б. Антоновского

Омоложение

Несколько уже устарела эта тема — омоложение. Но вчера один профессор-специалист, — знаменитый, знаток, — доказывал мне, что Штейнах—ерунда и Воронов—тоже.
А был у меня приятель. Хороший человек. Лет сорока пяти. Солидный, серьезный человек, — ну, вот, как я, — такой-же толстенький, лысенький, И почтенный донельзя. Все книги читает и статьи пишет. Прямо безнадежно...
Вдруг — в порядке партпереброски, а партпереброска такая иногда бывает неожиданная, что только руками разводишь - пере¬бросили его в комсомол. Да, да, — в комсомол, — к юным...
Вынырнул он через год откуда-то, из комсомольских каких-то дебрей, явился — я его и не узнал даже. Преобразился человек. Совсем не тот, не прежний, куда почтенность делась. И совсем он не толстенький и не лысенький. Песни поет, кувыркается, прыгает.
— Что такое?
— Омолодился.
— То есть, как же?
— Да очень просто: в комсомол погрузился — омолодился. Вот способ верный!
Ну, тут в этом случае, который я вам сейчас рассказал, — в случае с моим приятелем, — тут — один человек. Погрузился — и омолодился. Это что! А вот:
— Весь флот наш военный в комсомол погрузили — и омолодили.
— Это — чудо!
— От флота нашего такой юной бодростью веет!
Поехал я на прошлой неделе на линкор "Марат" с группой делегатов КИМа...
Линкор "Марат" — это, ведь, "Петропавловск" бывший. Во время кронштадтского восстания совсем почти уничтожен был "Петропавловск". Расколошматили его совсем почти вдребезги. А сейчас — посмотрите, — как окомсомолился! Красавец восемнадцатилетний!
Спутник мой, молодой англичанин, коренной моряк. Я же человек глубоко сухопутный — ничего в морских делах не пони¬маю. Спутник мой мальчишкой еще в юнги пошел на английский дредноут, — до унтер-офицера чуть-чуть не дослужился, выгнали за коммунизм. Он все морское хорошо понимает, — а тут на "Марате", ничего ему непонятно, все меня расспрашивает:
Это кто? — указывая глазами на командира.
Это командир, товарищ Раль.
А он... э... э... из наших, или... как вы это называете, спец?
Спец. В царском флоте капитаном первого ранга был.
Первого ранга?! Такой молодой!
Да он, в сущности не такой уж молодой. Он только, как бы это вам сказать? — в комсомол погрузился.
— А матросы у вас, как у нас юнги. Совсем мальчишки.
— Весь флот у вас такой.
— Какой "такой"?
— Да такой ну, — маль... мальчишеский.
А когда уходили мы, — сказал мне мой спутник:
— У вас дредноут самый большой двенадцатидюймовый, а у нас восемнадцатидюймовый. А все-таки, знаете, — у вас как бы двойная броня...
- Двойная броня! Броня — ну, просто броня, стальная. И еще другая броня: молодость коммунистическая.
Что мы делали на "Марате"? Мы предавались молодости.
Мы шалили, как мальчишки. И как девчонки.
Весь корабль сверху до низу, все шесть этажей, — и все палубы, и капитанский мостик, и башни, и обрезы, и нос, и корму, и... вообще, все, что бывает на корабле, — я, извините, всех слов не знаю, — все наполнили мы молодым шумом, криком, визгом девичьим, хохотом, улыбками, говором разноязычным, беготней, безумием, беснованием молодости.
Над нами стояло солнце, как гигантский костер. Небо нежно-голубое. И кругом море, и от моря бодростью веет и силой.
И еще был у меня спутник —англичанин пожилой, пасмурный. Не КИМ, а Коминтерн. Почему пасмурный? Потому, что он плотник, потерял работу, ему 47 лет, у него жена и восьмеро детей, взрослые дочери — а это ужасный расход... Сидит англичанин пасмурный, на палубе на стуле, молча смотрит, что творится кругом — безумие юное. И вдруг улыбнулся англичанин, вскочил со стула, трубку бросил под стул, пиджак снял — под стул, — вдруг захохотал, упал с размаху на земь, перекувырнулся, еще перекувырнулся (гром аплодисментов), — и забегал вдоль палубы на руках — ноги кверху... Забегал, засеменил руками, такой смешной добрый дядя...
Гром аплодисментов. Браво! Браво! Дядя Джон окомсомолился! Омолодился!

А. Меньшой

Вернуться к оглавлению этого номера журнала